Читать русскую литературу в интернете



Туманное утро. Охта
liokha

Газовой молнией вспыхнут свиданья,

Наши с тобою по Охте скитанья.

Помнишь, как страшно хрустели снега,

Как ты жить хотела, но не смогла.

О. Помяловский "Охта"

Два господина, брезгуя остановками ехали по берегу Охты всю тёмную ночь - без единого слова - поводя бровями из стороны в сторону и поочерёдно доставая из-под брюк серебрянный складной нож, что бы не терять уверенности в собственной значимости. Когда рассвело, они обнаружили, что ночь закончилась, оставив им поиграть с туманом, кисейными ошмётками бахромившимся тут и там. Туман стелилися и парил, а порой складывался в особенные фигуры, чьими контурами страшил и наводил тоску и панику, более привычные охтинцам, чем двум нашим пришельцам. Вдруг во влажной мгле на другой стороне открылся узкий огузок мрачной реки, вливавшейся в Охту, а после последовавшего за ним крутого изгиба с крутой неестественной избой, показалось кладбище. Чёрные кресты торчали из тумана, а между ними над водой возвышалась острыми башенками громада странного и чужого православному сердцу склепа. И хоть наши герои были не робкого десятка и резво засыпали в пустой избе под скрип нарезающего снаружи снег волка, не удосужившись ни закрыть дверь, ни заткнуть ватой лихорадившее волчье воображение пустое окно, но тут головы их отчего-то щёлкнули узкополосными релейками и необычайное чувство, похожее на прилив адреналина поздней осенью, завладело ими. Они загрустили и уж было хотели, оставив лошадей, повалиться от страха друга на друга, что бы отогнать ужас отвращением, как тут из зарослей, скрывших на миг реку, тяжело выпрыгнул влажный медведь и бросился на одного из господ, беспардонно сорвал того с седла и поволок прочь.


--Позвольте! Барон! - воскликнул второй господин, на минуту забыв о том, что карман ему отягащает большой складной нож, зато куртуазно вспомнив о манерах.


--Режь его, Ливер! - брезгливо визжал ему второй в то время, как медведь недвусмысленно погружался жёлтыми клыками в мясную изнанку его руки.


--Что делать? - удивился господин Ливей, ладошкой деликатно пробуждая соседа по купе. Сосед его тревожно раскрыл глаза и, розовея щёками, что было признаком возвращения в жизнь из обмороченности сна, с удовольствием засвидетельствовал себя по ходу движения старомодного поезда, вёзшего их из Кёксгольма в Петербург.

Явь и сон как ячейки силков для обманутых душ;

Две волнующих части машины для самообмана.

Сон нас путает, явь же просто дурачит и ржёт,

Будто пьяный погонщик, утопивших поклажу на переправе.

Х. Цимлянский "***"

--Поверите ли, мусьё Ливей! - произнёс он на плохом французском и ничего не меняя продолжил на хорошем провансальском: -Поверите ли, мне приснилось, что меня задрал медведь! Ей-ей! Он ухватил меня когтями, стащил с лошади и стал грызть мою руку, неумолимо удаляясь к реке, тогда как я не с силах отнять у него суверенную часть моего тела, волочился за ним как мешок угля!


--Да что вы говорите, мсье Оккервиль?!


--Да, вот вам крест, мусьё Ливей - и господин Оккервиль неумело покрестился католическим образом. - Более того, мусьё Ливей, вы тоже были в моём странном сне! Этаким лихим кунштюком, придававшем силу и волю, вы сопровождали меня в стремительном сонном променаде по берегам Охты! Вы были офицером Семёновского полку! - закончил он и повернулся к окну. За окном светало и невесёлые пороховские рощицы тёмными пятнами принялись проглядывать сквозь густой туман.


--А вот ещё, мсье Оккервиль, так значит местопроведением вашего душеспасительного романа со зверем была Охта! - воскликнул Ливей, - А в тех краях, кстате, мы скоро поедем по ним, есть легенда. Согласуясь с её течением выходит так, что где-то в нечистых безднах Петербурга живёт безвестная личность, страдающая, если позволено будет так сказать, арктантропией. Я создал подобный каламбур для обозначения твари, сущность которой характера оборотнического. То есть одну долю своей жизни она проводит в обличье зверином, медвежьем, другую в согласии с человеческой природой. Существо это, обладая абсолютной индиференцией к лунному свету, изливаемому на нас с небосвода, что противоречит привычному анамнезу ликантропии, испытывает известную слабость к туману и в нём теряет свой богом данный облик и, растворяясь в корпускулах влаги, выбирает из них свет и ткёт из него облик диавольский, а именно повторение нашего ведьмежьего зрака. Существо это очень странного вероисповедания - оно из тех поморских старообрядцев, которые призревали попов, бежавших от смертных грехов, в коих были уличены. Сведения об этих концессиях темны и туманны и, кажется, лучше не знать о них ничего, чем прийти в смятение оттого, что подобные могли существовать на нашей православной земле. Доподлинно известно лишь, что особенное место в культах занимал медведь. Говорят, эти поморы помнили непроизносимое имя, забытое славянами слово, которым наши предки называли медведя - хозяина леса. Главный жрец, не кривитесь, не попом же называть эдакого нехристя, умел посредством данного слова обращаться в медведя, вопреки божьей воли и порядку вещей, открытому этим немцем. Прочие же на люстрации окружали его светом лампад и свечей, а лучше всего бледным пламенем гнилушек и сверчков, отражённых серебром, укрепляя тем его силы и очищаясь через этот свет сами. Он поглащал данную нечистую иллюминацию, а вместе с нею их грехи. Люцифер же смотрел на всё эти сверху и должно быть испытывал адское наслаждение. Но потом, как это и следует было быть по промыслу господнему, стало известно об их непотребствах митрополиту и богохульников казнили за веру их сатанинскую. Да только Россия большая, за всеми уследишь! И иные бежали от солдат и по скитании прибыли в Петербург, тогда он только строиться начал и тут всех привечали, и вот стали работать они в охтинских верфях, ведь самою жизнью поморской были к кораблям обучены и приспособлены. Но не имея возможности следовать диавольским своим обрядам, теряли они веру, а после забыли и имя медведя, силой которого могли повелевать им. Но такой силы оказалась уже связь, установившаяся между ними и хозяином леса, что жрец, наиболее этой реляции подверженный, не зная более заветного слова, стал оборотнём. Как говорят, хоронили членов этой странной церкви на Малоохтинском кладбище - там над рекою Охтой и по сей день их склеп находится и туда же бежит во всякий туман арктантроп под посильную защиту навьев. Но не дай бог попасться ему на пути во время этого странного бега - во время метаморфозы человеческое сознание уходит из него и он превращается в совершенного зверя, грызущего каждого встречного. А быть укусанным им - это значит пустить себе в кровь мельчайшие тела, приобщающие вас к ликантропии... - и тут он громко невесело рассмеялся.


--Да ладно... - расстоился господин Оккервиль и снова неумело перекрестился, прошептав "свят, свят, свят".

Ночью брат лунным поездом шлёт мне тоску -

Я стою прел окном, поражённый смятеньем.

Милый брат, погоди тосковать о своём -

Ты же вечен, а я скоро сделаюсь тенью.

Т. Тарасов "Размышляя под луной"

В купе, распахнув дверь и усилив несуетный ритм железнодорожного романса, отстукиваемого колёсами, вошёл проводник и сообщил баринам, что скоро уже ожидается Николаевский вокзал, пока же они перезжают Финляндский мост над Невою и могут сквозь препону тумана наблюдать островерхие башни моста Петра Великого. Те поблагодарили его за своевременную справку, и проводник уже стал закрывать дверь, приглушая музыку шпал, но вдруг поезд качнуло и он, не удержавшись, бестолково повалился на Оккервиля. Тот рассердился и раскрыл глаза.


Светало и свинцовый сумрак, прореженный утренним туманом врывался в неплотно зашторенные гардинами окна. "Вот сволочь!" - просвистел в полусне Оккервиль, грезя, чтобы Ливрей немедленно вошёл в комнату и зашторил окна. Он даже расслышал его шаги и вкрадчивый скрип открываемой двери, но свет не прекратился. Оккервиль натянул одеяло на голову, и, вздыхая запах упревшего за ночь тела, вспомнил, что сегодня ему ехать на Острова. Он прогнал мысль и поворотился на другой бок, отчего пружины протяжно заскрипели - предрассудительно громко, оскорбив сонный слух Оккервиля. На обоях, поверх смутной тени, отбрасываемой укрытым от глаз Оккервилем, пасмурный свет рисовал сочленения линий в какие-то убогие гримасы. Он взглянул и с тоски скорее укрылся жарким одеялом, оказавшись в кромешной тьме, изрезанной скрипом эмалевого ногтя Оккервиля, щипавшего ткань изнутри. Вдруг он решил, что при свете нельзя больше спать даже под одеялом и решительно встал в холодный воздух остывшей комнаты. Он подошёл к окну, потянулся рукою вверх и тут нога его, поскользнувшись на складном ноже поехала в сторону. Океервиль, взметнув руки принялся падать на спину. И скоро упал. На полу было темно и удивительно сыро, будто ночью у потухшего костра под дождём в реке. Господин Оккервиль, чтобы почувствовать себя уютнее сладко потянулся, но тут обнаружил, что одной рукой ему потянуться не получается, он пробовал снова и снова, пока с нежной грустью не вспомнил, что руки у него нету - её давеча съел медведь. Слёзы показались на невидимых в темноте глазах господина Оккервиля, и он решил переполняясь жалостью к себе, выбраться во чтобы не стало, чтобы иметь возможность манипулировать хотя б одной рукою. Он рыдал и лез вперёд, надеясь найти выход из сложившейся пещеры. Бестолково следуя незримому траверсу, он вдруг почувствовал, как рот его заполняется лишним содержанием, он поторопился последними пальцами исследовать рот и удивиться выскочившим на видном месте огромным жёлтым клыкам. "Вот те на!" - подумалось Оккервилю и стало вдруг на душе светло и ясно, оттого, что заместо пустой руки природа наградила его крепкими неожиданными зубьями. Скоро же он увидел вдали свет и поспешил к нему, на удачу пощёлкивая огромными челюстями, работая коленями и уцелевшей рукой как полоумный на свадьбе. Свет, манивший его оказался бледным сиянием. Оккервиль не вслушиваясь в вопли разума раскрепостился до беспутства и принялся хватать этот свет зубами и рвать и жевать, и хоть не чувствовал он вкуса от поглощения люстрации, но чувствовал, что принёсший ему этот свет получает удовольствие от оккервилева неуклюжего танца. Когда же он стал уставать, свет сказал ему:


--Господин Оккервиль! - Оккервиль замер и прислушался.


--Господин Оккервиль! - Оккервиль наконец открыл глаза и с плохо скрываемым неудовольствием проснулся в Петербурге на Введенском канале.

Снимите маски и с ними падут кандалы.

Но вдруг в темноте засияет лицо нестерпимо:

Бледный цвет кожи - отринутой маски следы,

Бездумье в глазах - ваша жизнь, пробежавшая мимо...

А. Абросимов "Цена"

Над Оккервилевой холостяцкой постелью смурным балдахином завис дворецкий, доставшийся от прежнего хозяина квартиры, немецкого барона Небеля, загрызенного на Охте случайно забежавшим, наверно со Ржевки, медведем. Об этом даже в газетах писали, превратив перезд в сущее мучение и вариант танца на костях.


--Что тебе, Ливей? - мрачно спросил он, впрочем зная ответ и спрашивая только из ядрёного паскудства.


--Надо ехать на Острова, господин Оккервиль, дела не ждут. -

Оккервиль выплыл из кровати, будто кисейная барышня из-за угла, но затем как-то сразу взбодрился, споро собрался, выпил впопыхах кофий и выбежал на улицу, схватив отчего-то с секретера серебрянный складной нож, доставшийся от того же барона Небеля. Улица была залита беспроглядным и ватным туманом.


--Что это такое? - спросил он у поджидавшего его с коляской Ливея.


--Туман, господин!


--Вот, незадача! - выругался Оккервиль, поплотнее укутался в епанчу и полез в коляску. Ливей сел рядом, крепко прижался к хозяину и сразу заснул.


Коляску немилосердно трясло и как Оккервиль не старался уснуть, мало чего у него получилось. "Вот бестия!" - ругался он про себя на дворецкого, в походах с Семёновским полком приобрёвшего способность спасть даже на посту, вглядываясь в туман и видя только тёмные силуэты домов и редкие тени прохожих, мелькавшие изредка сбоку. Он хотел было потешить себя отслеживанием маршрута, но скоро сбился и перестал. Вдруг Оккервиль вспомнил свой сон и напрягся, он потрогал с опаской руку и попытался заговорить по-провансальски. Рука была на месте, язык был незнаком, а во рту не наблюдалось излишней зубной чрезмерности. Оккервиль вроде подуспокоился, как вдруг загляделся в туман, и с магнетически неотвратной настойчивостью настигла его тоска. Он в отчаянье осмотрел потёртое сукно кареты, грязную полоску пола, раскачивавшуюся в такт нелепому расположению брусчатых каменьев на петербургских мостовых, спавшего на его руке Ливея, призрачный простор Невы, слабо угадывавшийся за пеленой тумана и тихонько завыл, чем переполошил извозчика. Тот сразу прервал движение лошади, спрыгнул с козелка и потребовал, чтобы барин либо перестал выть, как нехристь, либо заплатив за проеханную часть пути покинул карету и искал других дураков, при этом извозчик отчаянно крестился и вглядывался в замороченную туманом внутренность коляски. Вой прекратился, но так как ему никто не отвечал, он, опасаясь, как бы баре не удрали ничего не заплативши, подходил всё ближе и ближе, пока по неясной игре полутеней не убедился, что баре всё ещё в коляске. Тогда он и вовсе осмелел, поднял кнут и шагнул внутрь круга, где было уже замечательно стали видны обезумевшие от страха быть застуканным глаза господина Оккервиля, суетливо отрывавшего непослушные куски от дымящегося ломтя мяса, зажатого между напыженными пальцами.


--Барин, да что ж ты делаешь! - с укоризной сказал ему мужик. - Ты ж приятеля своего ешь! - Оккервиль округлил глаза и с изумлением посмотрел направо - Ливей лежал на сиденье. Голова его была отрезана и потеряна, грудь вскрыта и рядом валялось надкусанное сердце, пронзённое давешним складным ножом. Господин Оккервиль встряхнулся, желая скорее проснуться, но плотный туман, внезапно пошедший холодный дождь и башни моста Петра Великого уверили его в том, что он не спит.


--Ах ты, сволочь! - отчаянно воскликнул господин Оккервиль, возвращаясь в сознание и от негодования роняя кусок дворецкого - Какой ещё мост Петра Великого! Ты ж меня, гнида, на Охту везёшь! Когда тебе сказано было на Острова!


--Как так?! - всполошился мужик, - Мне ваш недоеденный барин ясно сказал на Малоохтинское гнать, я ж ещё переспросил - это в такой-то туман на Охту, да ещё на кладбище? Когда всего полгода прошло, как тамочки барона нерусского загрызли? А он только головой кивал и улыбался нехорошо так - одними зубами.


Господин Оккервиль содрогнулся, укутался в епанчу, после медленно нагнулся, заглянул под сиденье, и достал оттуда закатившуюся голову дворецкого. Он поднёс её через туман к своему лицу, дав чертам чужого лица проступить медленно и словно неохотно, и от ужаса закричал, потешно переполошив мужика во второй раз за утро - руки его сжимали голову медвежонка.

И пусть сумрак погас,

И солнце краснеет на небе -

Больше нету меня среди вас,

Больше нет моих звёзд в вашем небе!

Б. Пороховской "***"


Комментировать


Добавить автора в список избранных писателей


[ Читатели (92) ]

[ Посмотреть комментарии (2) ]


<> <>