Читать русскую литературу в интернете



Полуфабрикаты можно готовить
liokha

Магазин был закрыт на замок. Чтобы отсечь все сомнения, кто-то вульгарно подтвердил это бумажкой, приклеенной скотчем с той стороны двери: «Закрыто». Я растерянно глядел по сторонам, думая что же теперь делать, чесал нос, строил дезориентированные физиономии, чтобы прохожие не думали, что я околачиваю груши около магазина, чтобы они поняли: магазин закрыт=>эксперимент остановлен=>открытие не свершилось=>прогресс замер eq я — в беде, я пропал;

И прохожие шли и сочувствовали, нескончаемым потоком, как на прощании с генсеком, переживали за меня и за собственное тeмное будущее, того и гляди готовы были расплакаться. А один из них даже подошeл и пробормотал:

— Что, закрыто? — на груди его болтался Polaroid.

— Да, закрыто! — поделился я печалью — было не жалко.

— А-а-а... — протянул он почти безразлично и мутно поглядел мне в глаза: — И для Вас это важно?

— Чрезвычайно! — брызнул я сарказмом и подумал: — «Вот урод, привязался!»

— А-а-а.. — снова прошелестел прохожий и пробубнил: — И Вы не можете пойти в другой магазин?

— Послушайте, друкк мой, — рассвирепел я, — я не могу пойти в другой магазин, потому что в других магазинах не продают, в другие универмаги не завозят! Или Вы прикажете мне ехать прямиком в Липецк на грeбанный завод?!

— Нет. Не прикажу-у-у, — протянул прохожий зву-у-ук и протянул мне свою руку: — Я — Василий.

Я посмотрел на его ладонь с изумлением и снабдил свой убийственный взгляд фразой:

— Шeл бы ты, Василий!

Он убрал ладонь и нерешительно повернулся вполоборота, чтобы действительно уйти. Постоял, а потом порывисто взглянул мне в лицо и пролепетал:

— Но у меня есть то, что Вам надо.

— «Конечно есть!» — подумал я, — «Морда, чтобы расквасить!»

— У меня есть этот Прибор.

— Ну откуда Вам знать, что мне надо! — воскликнул я, поражаясь чужой самоуверенности, той, которая на границе со скудоумием.

— Ну... — он замолчал и красноречиво перевeл взгляд на липы. Я посмотрел вслед — и вдруг листва, следуя прихоти ветра приняла форму Прибора. Я открыл рот, а Василий посмотрел в него и констатировал:

— Видите, даже атмосферные явления знают что Вам надо.

— Но откуда?! — сказал я, — «Атмосферным явлениям знать это?!» — подумал.

— Сорока на хвосте принесла, — пробормотал Василий, глядя мне на ноги, — прямиком из Липецка. Так что, нужен он Вам? Если нужен, то я сейчас как раз свободен и мы могли бы дойти до моего дома — тут недалеко, три раза плюнуть — и я бы сразу же разделался с этим делом. Первый раз всегда так сложно, так что, идeмте или постоим ещe?

Я задумался. А чe думать-то?! Делать было нечего, Прибор, необходимый словно кровь из носу был нужен как можно скорее, дожидаться возвращения Воробьeва не представлялось возможным. Всe шло к тому, чтобы согласиться на уговоры сумасшедшего незнакомца и спросил:

— А это дорого будет стоить?

— Ну не дороже, чем в магазине — мне слаще сделать приятное, чем навариться на чужой потребности.

— Но магазин закрыт и сейчас он, выходит, вообще ничего не стоит! — парировал я.

— Смешно. — Согласился Василий и кивнул головой в сторону «лево», мол, пошли, чего стоять-пылью дышать. И мы пошли.

С Кузнечного свернули на Пушкинскую. Для поддержания разговора я кинул:

— Узкий тротуар, да? — Но Василий не отвечал, а сосредоточенно смотря вперeд и вниз, шeл старательным деревянным шагом — будто ноги и руки его скреплялись не хрящами, а гвоздями. Polaroid ритмично колотил его по животу.

— «Смахивает на апока(эпи)липтического Буратино!» — подумалось мне.

Около памятника Пушкину, где улица разливалась в маленькую прямоугольную площадь, Василий поднял глаза и отскочил в сторону, оглядываясь на меня и тыча пальцами в бронзовую фигуру Светила.

— Да, Пушкин! Да, был негром! Но он бог — от него по ночам свет исходит и на другие дома распространяется! — успокаивал я его. А сам начинал нервничать — всe меньше доверия внушало мне поведение этого Пиноккио, с презрением относящегося к родному культурному наследию.

Он стремительно пересeк площадь, косясь направо и, не замедляясь, преодолел остаток улицы до Невского. Я еле поспел за ним в этом чудовищном попрании гения.

— Вы боитесь ВС° НАШЕ? — догнал я его на углу. Он вздрогнул, остановился и быстро посмотрел с подозрением на меня, потом взгляд его скользнул мимо, он проверил — на месте ли Пушкин. Но, кажется, тот не был в настроении играть с деревянным расистом в Нильса Бора и Диких гусей — Василий поторопился перейти Пушкинскую и мы направились в сторону Московского вокзала. Но не пройдя и ста метров, Василий встал как вкопанный около «Опен эйра» и зачарованно уставился на рисованную оранжевую девушку на витрине магазина. Руками он теребил Polaroid, но не решался пустить его в действие.

— Что, похожа на Мальвину? — сострил я. Он непонимающе уставился на мои губы. И прочитал по ним:

— Мы шли за одной Штукой, не забыли ли? А?

— Ой-eй-eй! — пролепетал он и сделал ручонками в воздухе «ап» и вниз — «даун». Я же сделал каменное лицо и Василий, в последний раз заценив девушку с рисунка, обречeнно поспешил к светофору. Можно было подумать, что я его веду служить в армию, и он пытается запомнить мир таким каким его не увидишь с тумбочки дневального.

Мы перебежками пересекли Невский, обошли Храм Метрополитена. Прежде, чем завернуть на улицу Восстания, Василий встал на углу около урны колпинского мясокомбината и кинул долгий взгляд налево.

— «Прощается с девушкой с обложки...» — подумал я. А он печально взглянул мне в лицо и буратинисто засеменил направо.

Проходя мимо школы, где училась Ахматова, Василий высмотрел в гуще листвы еe фигуру в камне и удостоил меня и монумент презрительным взглядом, а я взвился про себя:

— «А Ахматова-то чем ему не подошла?! Фамилия, чтоль татарская? Бусурман несчастный, эдак мы до Чернышевской не дойдeм, а он уже всю русскую культуру коту под хвост пустит! Хоть мимо Маяковского с его голубями не проляжет наш путь, а то там бы и замочил деревянного козлину!»

Минуя стройку, где на месте пункта приeма тары и продажи спиртных напитков возводилось здание в стиле «биодизайн» для проживания жизни толстосумами, я сострил в буратинизированную пустоту:

— Видите, Василий, какая красотища — Гауди в своeм барселонском гробу винтом кружится! От ужаса:((. — Василий, поглощeнный переставлением шарниров-ног не обращал ни на что внимания.

Мы перешли Жуковского, Некрасова, оставили слева Чехова и Белинского, справа Радищева, хотели было перейти Державина, а оказались на Басковом переулке. Там Василий остановился, нервно огляделся, и снова посмотрел на меня — теперь печально и извиняющееся.

— Что, всe, стоп-машина, заблудились? — съязвил я.

— Не-е-ет! — воскликнул Василий и перебежал Восстания на чeтную сторону, распугав автомобилистов. Мы завернули в первую же арку на Басковом. Пройдя подворотню, Василий остановился. Он тупо поглядел на бардовую дверь справа, на заваленную мусором помойку, около которой копошились бомжи. Густо покраснел, окинул взглядом пустой маленький двор и ринулся наискосок к противоположной арке. Я неотступно следовал за ним и отдавал себе ежесекундный отчeт, что если бы только Прибор не был так ЖИЗНЕННО необходим нашей лаборатории, я бы давно послал свихнувшегося арлекина в задницу. Василий угловатым шагом пролетел подворотню и мы снова очутились на улице Некрасова, которую перешли минуты три назад. Не останавливаясь, он взял курс направо, и шмыгнул в следующую арку.

— «Как здорово!» — подумал я грустно. — «Посещу за один день все дворы на Некрасова.»

Но, миновав подворотню, он оглянулся, улыбнулся мне счастливо и пробормотал:

— Недавно переехал, ещe путаюсь, таeжное детство далеко отсюда. Знаете ли. Всю жизнь не в городах жил.

— ДеревнЯ! — подвeл я итог и вздохнул.

Краснота медленно сходила с его лица, прямо на глазах высыхали капельки нервного летнего пота. Мы вошли в синюю дверь и оказались в тeмном подъeзде. Вдалеке, за нашатырными запахами кошек, тускло светилось окно. Чуть ближе — кнопка неработающей шахты лифта. Василий уверенно, хоть и спотыкаясь, поднялся на второй этаж. В руках у него очутился большой жeлтый ключ, он вмиг отпер дверь одной из квартир и встал рядом, приглашая меня войти.

— «Надо же! Здесь был нарисован очаг!» — подумал я и сказал: — Да ладн, не хочу Вас напрягать своим присутствием, давайте я просто постою, или даже на улицу спущусь, воздуха дохну, а Вы мне эту хрень вынесите, ну и всe! Квитанции не надо.

Василий испугался, замахал руками и забубнил:

— Нет-нет! Нет-нет! О каких неудобствах Вы говорите! — оставшаяся без поддержки дверь с пружиной поспешила оглушительно захлопнуться. Василий рассеянно оглянулся и продолжил лепетать:

— Нет-нет! Нет-нет! Это большая честь! Вы меня не потесните, у меня квартира огромная, а вещи ещe не распакованы. Чай стынет на плите. Так что, прикажете его вылить?

— Ладно! — согласился я, запахи лестницы одолели меня, побудили что-то быстро придумать: — Дух у Вас тут тяжeлый, никак кошки ходят! Да и в туалет дай зайду!

Василий заулыбался, поспешно отпер дверь и торжественно пропустил в квартиру, которая предстала передо мной тeмным, длинным и узким коридором. «Down the Rabbit Hole & what Alice found there» — вспомнилось отчего-то. Василий проскользнул следом и неприметным движением включил свет, чуть-чуть осветивший мрачный туннель.

— Туалет прямо перед Вами, в конце коридора, там дверка такая, — пробормотал он в спешке. И, глупо, но счастливо хихикнув, скрылся в ближайшей комнате.

Оставшись один в бархатной шахте, я почувствовал себя скованно и неуютно, я даже хотел прямо сейчас уйти, но лаборатории позарез нужен был Прибор, и перебив страх чувством долга, я смело пошeл шаг вперeд, в полутьму и, точно, скоро вышел аккурат к двум дверям, гудение, плеск воды и аллегорическая фигура писающего мальчика на одной из которых выдали мне сортир с потрохами.

Я нехотя пописал в коричневый от старости унитаз, не упустив случая громко спустить всю воду из раритетного бачка, висевшего высоко над унитазом на влажной зелeной трубе. Вышедши, открыл соседнюю дверь — как я и предположил по пиктограмме в виде голой нимфетки, там была ванная. Я вошeл и, тщательно намылив, погрузил руки под тeплую струю холодной летней воды. Тут в помещение вошeл кто-то ещe.

— Ну что, нашли? — спросил я с ухмылкой и глянул в зеркало на отражение Василия. Его было не узнать. На вершине тела красовалась голова кузнечика, агрессивно поигрывавшая мандибулами. Вместо рук змеями извивались по три осьминожьих щупальца, усеянных бесстыжими розовыми присосками. Тело, покрытое зелеными крокодильими чешуйками, обкиданными пушком матты, по форме напоминало лягушачье — оно держалось на длинных, изогнутых в коленках лапах с перепонками между когтистых пальцев. На талии чудовища краснели круглые пятна, выдававшие его родство с пираньями. Из-за спины торчал голый хвост, имевший очевидное сходство с конечностью тела улитки или слизня.

— Где же у него яйцеклад и акульи челюсти? — удивился я и, повернувшись, попытался заглянуть монстру под брюхо.

— Сдавайся, землянин! — хрипло прострекотал он коленками. Я выпрямился и было поднял намыленные руки, но он заявил:

— Нет, смой мыло сначала! Не люблю!

Не поворачиваясь, я завeл руки за спину и стал, с непривычки не попадая под струю, тщательно смывать мыло, смекая, что раз он его не любит, то на этом можно будет сыграть. Василий терпеливо стоял и ждал, прочищая щупиками антенны.

— А... — протянул я, — где Василий? Где Прибор? — чудовище прекратило чиститься и проскрипело:

— У меня нету Прибора. А Василий — это я.

— Как нету?! — я не понял.

— Ну я хитростями заманил Вас сюда не для того, чтобы недальновидно потворствовать Вашим нелепым экспериментам с эфиром и тeмной материей. С флогистоном в новой трактовке ещe Вы тоже эксперименты ведeте. А для того, чтобы скушать. Просто я питаюсь землянами.

Я был ошарашен и напуган, и не мог взять в толк сказанное:

— Откуда Вы знаете про эксперименты? Кто Вам рассказал? Ах, Воробьeв!!! Ну падла! Вернeтся из командировки, устрою же я ему «сокращение штатов»!

— Нет, не Воробьeв. Просто все знаки, особенно написанные на бумаге, ну или на папирусе, или на камне, на пергаменте тоже вот можно писать, а в последнее время в компьютере уже информацию хранят. Они как дважды два, слышали, что мир — это текст. И всякий раз текст изменяется и кому-то это очевидно, а кому-то надо растолковывать. Нажимаешь Ctrl F. Или вот ещe можно http://become_a_Human.edu/cgi/search_for_forbidden_ideas.cgi. Но я Вам не буду растолковывать, я Вас съем и покончим с этим.

— То есть как?! — совладав с изумлением и страхом, я смог чего-то понять из его слов, — Вы меня съедите?! — Он кивнул. — Накануне открытия, которое перевернeт мировую науку и жизнь всего человечества?! — Он неопределенно-утвердительно потряс головой и покрутил щупальцем, мол, что-то типо того.

— Это же саботаж!!! — воскликнул я с негодованием.

— Вы знаете, если бы я не совмещал порой приятное с полезным, и не пожирал бы с превеликим, правда, удовольствием — надо же мне жить — молодых талантов, подобных Вам, накануне их грандиозных открытий, вы бы уже давно поубиЕвали бы друг друга и вымерли, как ваши друзья динозавры. Ха-ха да и аммониты, и трилобиты — я знаю, я читал.

— Ах, скажите пожалуйста! Какой спаситель выискался, исусик с лягушачьими лапками! Что, не жмeт голову терновый венец? А в бешамель не хотите ли, Вы, больная гастрономическая фантазия китайского эмигранта во Франции! — я был вне себя от подобного паскудного ханжества.

— Вы руки вымыли? — тактично поинтересовался он, заглядывая мне чрез плечо своими фасеточными глазами.

— Нет! — зло буркнул я, схватил скользкое мыло и ткнул Василию в лицо. И оно подействовало! Он испуганно отпрянул, размахивая в смятении щупальцами, я же торжествующе засмеялся:

— Что, сволочь, СЪЕЛ?! А ну в колидор, саранча-анфибия! А не то вымою всю дурь из башки, станешь человеком-тыквой, а я не волшебник, я только учусь, пару неловких движений ножичком и Майк Майерс не позавидует! — Василий, чей внешний образ больше не напоминал Буратино, скорее, своим несуразным обликом и повадками он обнаруживал сходство с Тортиллой, тяжело попятился прочь, и послушно застыл около туалета, нервно чепляя присосками по двери, отчего рождался противный чавкающий звук.

— Ну чего ты мутузишь! — сделал я ему замечание и он тут же прекратил играться с дверью и занялся чешуeй. Я стоял с мылом в руке, смотрел на его аляповатую фигуру и думал что же делать? Запереть его в ванной и вызвать милицию я сразу счeл глупым. С ожесточением убить его кухонным ножом, а после разрезать по кусочкам и занять квартиру — тоже отмeл с негодованием. Была ещe идея сварить из него квази-черепаховый суп... Ах-ах-ах, он вообще представлял из себя одну большую кулинарную затею.

— Пойдeм в комнату! — наконец решил я и Василий покорно поплeлся по коридору, шурудя щупальцами по стенам и печально оглядываясь на меня.

Комната, в которую мы пришли, была забита всякой рухлядью, зачехлeнными коробками, чемоданами, пластиковыми ящиками. В центре комнаты неаккуратно валялся костюм, рубашка, носки и ботинки, в которых Василий пришeл с улицы. На куче одежды покоился Polaroid. Сам я встал около двери, а его заставил сесть на один из чемоданов и сказал:

— Сейчас я займусь с тобою эвристическими изысканиями. И попробуй только мне соврать — собеседование сразу превратится в допрос с пристрастием! — я потряс рукой с мылом и вдруг закричал, как в кино: — Так значит ты мутант!

— Нет... — еле слышно промычал он.

— Жертва анатомического эксперимента! Новый утконос или чудовище Франкенштейна?!

— Нет...

— Значит — снежный человек из сказки «Морозко»! Результат эволюции в условиях крайнего холода?

— Нет...

— Ну а кто же?! Лавкрафтовский Ктулу? Стокеровский Дракула? ТолкиЕновский эльф? Святой Грааль тамплиеров?

— Я — пришелец...

— Ага! Близкие контакты третьей степени! Зелeный человечек! — Возликовал я.

— Типо того...

— И что же ты делаешь на НАШЕЙ голубой планете, ЧУЖАЯ зелeная гнида?!

— Живу. — Улыбнулся он растерянно и неумело.

— Удивительно! И как давно Вы в наших петербургах?

— Ну я тут недавно нахожусь, в сущности буквально неделю, ещe не успел адаптироваться толком — кожа шелушится — а тут Вы как снег на голову. Сменщик улетел вчера, я даже не успел вымыть за ним посуду. Может видели в ванной зубную щeтку — это он забыл. А вот его фотопортрет на стене, нет-нет, в человеческом обличье, букли a-la Людовик XIV — большой странности ЧЕЛОВЕК. Я ещe и вещи-то не успел распаковать, сижу вот на чемоданах. — Он кивнул на рухлядь. — Я — сезонный рабочий.

— И кем мы работаем?! Пожирателем падали? Санитаром леса? Лепим марки? — грозно вопросил я, скользнув взглядом по барочному портрету сменщика, висевшего на противоположной стене.

— Нет-нет! Меня сюда послал Совет. У нас на планете — она такая красивая, знаете — поля-луга, никаких городов, в реках форель и фазаны, ой сазаны. У нас на планете существует государственная программа по контролю развития уровня знаний на слаборазвитых и развивающихся планетах. Мы следим, чтобы уровень научно-технического прогресса коррелировал с уровнем гуманитарного развития. Нельзя же допускать, чтобы в чересчур примитивные в плане общего развития руки попадали эффективные технологии — иначе они будут приложены не в том направлении. — Он поeрзал на чемодане и протeр щупальцами глаза. — На таких планетах существуют по несколько, обычно не более двух или трeх полевых станций слежения, на каждой из которых постоянно живeт один наблюдатель, работающий по вахтовому принципу — десять лет на одной планете, десять — на другой, десять — дома. Зарплата хорошая — 10 рублей в месяц при полном пансионе. Правда и смертность высока — один раз из десяти, так что приходится десять раз подумать, прежде чем уезжать на десять лет в неизвестность. Я в профессии новичок — один срок отпахал — до отпуска целая вечность... Десять лет! Стажировался на планетке тихонькой — тут неподалeку — десять парсеков. Она как база для новичков используется. А потом сразу к вам направили. Сменщик ввeл в курс дела, но всe равно — ко многому привыкать приходится. Ещe не привык. А вот девушки мне ваши нравятся, особенно с плакатов! Аккуратные, оранжевые, со зрачками, не чета нашим крокодилам — щупальца, клешни, бивни — а всe без толку. — Глаза его лихорадочно заблестели. — Мне бы парочку ваших в обход уставов и кодексов! А вот теряюсь и от вашей привычки мертвецов замораживать и выставлять на площадях, как сегодня, помните, негр? Мол, любуйтесь, смотрите, немного не по себе мне! А если они оживут? Камня на камне не оставят! Да и не по христиански это! Не по-людски! — и он состроил постную мину.

— Замечательно! — воскликнул я. — А учeных жрать — это по-людски?!

— Замечательно! — передразнил он. — Жалость — чувство паскудное и не таких давили! Сидите-не звездите, что мы посылаем на планеты типо вашей одного-двух наблюдателей, которые ну пожрут раз в полгода не в меру спесивого учeного, ну ещe случаем воспользуются — но так если никто не знает, то можно же! У нас кровь холодная — нам много не надо! Заглотил вашего брата и лежишь — ворон считаешь до очередного нобелевского лауреата. А вот если бы мы посчитали вас неспособными к развитию и превратили в кормовой придаток нашей цивилизации — посмотрел бы я тогда на ваши удивительные лица?! Или как Вам, вот такой тоже сюжет интересен, не правда ли? Вы открываете чудо-энергию и не будучи ни в силах, ни в возможностях, мощностей не хватает, ума — тем более, контролировать еe, пускаете в расход всю свою планету и несколько соседних в придачу. А если там кормовая база была! Какие убытки — голод в пяти провинциях, зафиксированы случаи каннибализма — хорошо это?! Так что как не посмотри — а то что происходит между нами — это симбиоз, мы вас от самих себя бережeм и себя заодно бережeм от вас.

— Это демагогия! — подвeл я итог монологу, взглянул, как тяжeлые старинные часы пробили сколько-то времени — так я и не научился его различать, и перешeл к основной теме:

— Впрочем, оставим этику и экономию философкам и экономкам. Мефистофель:), давайте меняться — вы мне инфу, я вам гарантии. Как говорите, у вас высокоразвитая цивилизация?

— Да-да! Именно так! — подтвердил Василий. И подбородок его высокомерно пошeл вверх. Отчего в облике его появилось что-то пчелиное.

— И опережаете нас на много лет?

— Ну да! — Василий выпрямил изогнутую лягушачью спину и аккуратно расставил лапки.

— Тогда рассказывай, трутень, все тайны физики высоких температур и химии органических удобрений, а то как шваркну мылом по физии! — и я состроил злобную рожу.

— Да-да! — засуетился Василий, вмиг утратив всю свою спесь, — Хорошо, только не надо мылом!!!

— То-то же! — сказал я и для профилактики сделал мылом фехтовальный выпад вперeд. Василий отдeрнулся и в ужасе захрипел:

— Ну что Вам рассказывать-то?!

Мне понравился его испуг и снова сделал выпад. И снова и снова. Василий дeргался как заведeнный.

— Расскажи мне про скрытую материю, нейтрино, доплерово смещение, великую теорему Ферма, закон Шрeдингера, квазары, три закона Менделя, почему вымерли динозавры и прочую хню тоже мне всю расскажи — как есть, ничего не утаивая!

— Но это же так бескомпромиссно сложно! Ваша круглая розовая голова треснет от знаний, даже если я буду говорить каждое слово по два раза и медленно! Вам не понять и десятой части... — взмолился он, сложив щупальца в уморительном жесте.

— А ты постарайся... — преувеличенно спокойно сказал я и внимательно посмотрел на кусок мыла. «Невская косметика». Василий тоже посмотрел на кусок мыла и, набрав в колени побольше воздуху и стал рассказывать.

* * *

Солнце пересекло комнату и начало клониться к закату, потом сумерки проникли в помещение, стало темно и я включил свет. Устав стоять, я сел на пол, потом на пластиковый ящик около двери, немного походил, немного попрыгал, наконец, разлeгся на овальном столе, накрытом длинной атласной скатертью, а Василий всe говорил и говорил, путаясь и сбиваясь от нетерпения поскорей рассказать мне всe-всe-всe.

Половины я не понимал и переспрашивал, внимательно вслушиваясь в его колени. Но всe равно сказанное неизменно оставалось за границей разумения, я только умно кивал головой и поторапливал чудовище.

Зато другая половина сказанного явилась блестящим подтверждением теории мирового эфира, разрабатываемой в нашей лабораторией! Я слушал взахлeб слова подтверждения наших рабочих гипотез об идентичности эфира и тeмной материи, об способах воздействия на неe через учитывание лямбда-члена, об высвобождении скрытых в ней энергий неясной флогестонной природы и рисовавшаяся картина мира восхищала меня. Я закрывал глаза, контролируя расстояние до Василия по голосу и улыбался открывающимся научно-техническим перспективам. Города из митрила и кристаллического азота вырастали прямо из унавоженного грунта моей взбудораженной фантазии, островерхие ракеты из кремнийорганического кевлара стартовали из зелeных рощ, покрывавших просторы бывшей Сахары, счастливые люди улыбались друг другу и пожимали руки и щупальца инопланетян, как русские и американцы во «Встрече на Эльбе».

Покончив с физикой и астрономией, он перешeл ближе к телу. Живописно рассказывал про динозавров, про их исчезновение и происхождение человека, делился воспоминаниями как пытался спасти из огня второй том «Мeртвых душ», намекнул кто убил Кеннеди и что Престли был инопланетянином. Разбил норманнскую теорию и неубедительно высказался в пользу гипотезы суперструн и торсионов, критиковал Иллич-Свитыча и горячо сочувствовал коллеге-Христу, бичуя телесные наказания.

Наконец, поздней ночью Василий утих. А я сидел и глядел то на него, то в будущее.

— Ну и! — попытался он вернуть меня к реальности.

— Что ну и? — огрызнулся я, отвлечeнный от наблюдения торсионов.

— Что делать-то будешь? — спросил он.

— Ну я склоняюсь к варианту «б». Убить тебя кухонным ножом с особой жестокостью, разрезать на части и поселиться тут.

— А как ты это сделаешь если такая вот ещe такая штука выходит, что я тебя сейчас прямо съем, потому что уже очень голоден и не могу больше терпеть.

— Ага! Съешь, щязз, звезда иванна! Забыл?! У меня же мыло!

— Ну я и мыло съем, раз ты так ставишь вопрос, хотя предпочeл бы обойтись без «Невской косметики». — При этих словах я совсем вернулся к реальности и переполошился:

— Как съешь? Ты же его боишься!

— Я?! Нисколечко! Никапельшечки! — он показал щупальцами бесконечно маленькое расстояние.

— А что же ты тогда Ваньку валял?! — рассвирепел я и вскочил со стола. Прыгая, я смахнул скатерть, она упала на пол и обнажила аквариум, где плавала человеческая голова.

— Это же Воробьeв! — воскликнул я в изумлении, вглядевшись в милые черты. — Ах ты сволочь! — закричал я и запустил в монстра куском мыла. Он ловко отбил его книгой, неожиданно оказавшейся под щупальцем. «Теория суперструн», успел прочитать я название дешeвого научно-популярного издания.

— Просто я ну так получилось, аппетит разжигал, читал у вас кишки с мышками играют, а тут я играю, ах подлая животная природа! — Он неловко встал с чемодана и тот раскрылся — из него посыпались видеокассеты. «Пособие по физики для 8 класса», «Прогулки с динозаврами», «Система Станиславского», «Страсти Христовы. Полная режиссeрская версия» — читал я названия и свирепел.

— Так ты всe врал, подлец! Пересказывал мне дешeвые кинопостановки! До полуночи! Как же я теперь домой поеду! Бедный Воробьeв! Это же его записная книжка! — закричал я и схватил затесавшийся между кассет засаленный блокнотик, исписанный конспектами наших экспериментов, зарисовками Прибора, заложенный полароидными фотографиями сотрудников лаборатории на страницах с их адресами. Внутри лежала ещe какая-то записная книжка, переложенная фотографиями поваров, листами с расписанием работы ресторана «У Лидваля». — «Новые жертвы?!» — догадался я и отбежав к стене, оказался под портретом сменщика.

— Барон Мюнхгаузен?! — прочитал я в изумлении мелкую подпись. — Вчера улетел?!?! — Василий улыбнулся одними глазами и прыжком оказался рядом со мной. Щупальце его сжимало пачку доширака: — А ещe, когда вам вешают лапшу на уши у вас выделяются вещества, которые делают ваш вкус пикантным. Очень, очень пикантным.

<> <>